Дивлюсь я нa небо... (procol_harum) wrote,
Дивлюсь я нa небо...
procol_harum

Categories:

Финны тоже попали в советскую ловушку


Айно Куусинен

Как странно, что так много финнов тоже удалось одурачить сказками о советской власти, побудить переехать из Америки в советскую карельскую республику и тем самым обречь на гибель. Ну, просто как дети! Здесь следует отметить, что почти весь западный образованный класс был настроен просоветски, Запад неформально поддерживал СССР и марксизм / коммунизм. Пишет жена Отто Куусинена Айно (1886-1970 Хельсинки), она оставила мемуары, в которых резко раскритиковала советские порядки и организацию Коминтерн (занимались мировой революцией). Как-то странно, что у упёртого коммуниста Куусинена была жена почти что диссидентка.


ФАКЕЛЬЩИКИ МIРОВОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Весной 1930 года я присутствовала на заседании американской комиссии Коминтерна […] Компартия США постоянно подвергалась резкой критике за то, что распалась на множество группировок, не сумела привлечь коренное американское население в свои ряды. […]
… Еврейские коммунисты Нью-Йорка в большинстве своём – мелкие лавочники, бизнесмены, нанимающие рабочую силу. По московским понятиям, это были капиталисты, эксплуатирующие рабочий класс. Так было в теории. На практике же всё выглядело иначе: евреям простили все их капиталистические грехи, ведь их союз переводил в партийную кассу немалые суммы. Именно поэтому среди функционеров партии оказалось немало евреев. […]
В Коминтерне прекрасно понимали, что мiровая революция вряд ли начнётся с Америки, и внимания на американскую партию обращали мало. […]
…В конце января 1931 года я села в поезд Москва – Берлин. Еду в Америку! […]

Никаких душевных неудобств, уезжая из Москвы, я не испытывала, наоборот, была рада, что на какое-то время вырвусь из душной канцелярской атмосферы Коминтерна. Да и в городе обстановка становилась всё тягостнее. Недавно начавшаяся принудительная коллективизация бросала мрачный отсвет и на жизнь города. Ходили страшные слухи о жестокостях в деревне и о голоде, вызванном насильственным объединением крестьянских хозяйств. Крестьян арестовывали и расстреливали, если они отказывались сдавать свою землю и скот. В Москве правительство пыталось предотвратить голод, но всё напрасно – люди голодали, магазины были пусты. Неудивительно, что я обрадовалась поездке, хотя пока не знала, сколько пробуду в Америке.
У меня был шведский паспорт на имя госпожи Элизабет Петтерсон, мне его достала госпожа Сигне Силлен, агент Коминтерна в Стокгольме. Она же достала подложный паспорт для Маннера. […]
Я много слышала об Америке, но действительность превзошла все ожидания. Небоскрёбы Нью-Йорка меня потрясли, я восхищалась продуманной планировкой улиц: даже новичок легко ориентируется в безконечном море зданий. Но больше всего меня поразило, как легко снять номер в гостинице: надо лишь заполнить бланк, документов никто не спрашивает. […]
После неудачной предвыборной кампании Коммунисты США ещё больше упали в глазах руководства Коминтерна: за компартией не пошло даже негритянское население! Решено было прекратить заигрывания с американскими неграми и заняться Африкой. […]
Американские негры не проявляли к СССР ни малейшего интереса. Знаю лишь одно исключение. Однажды ко мне в кабинет пришла красивая негритянка, учительница из Гарлема Мэри Адамс. У неё было два сына, семи и восьми лет, и она хотела отправить их в СССР, в надежде, что они там получат хорошее образование и станут настоящими коммунистами. Спрашивала у меня совета, как это сделать. Я ей посоветовала написать письмо в Москву, советскому правительству – оттуда письмо обязательно передадут по назначению.
Прошло двадцать пять лет. Шёл 1956 год. Я освободилась из лагеря в Потьме годом раньше. О разговоре с Мэри Адамс я давным-давно забыла. И вдруг, садясь в московский автобус, я с удивлением увидела, что водитель – негр. За спиной его сидел второй негр. Между собой они говорили по-русски. Лишь тогда я вспомнила негритянку из Гарлема и спросила молодых людей: «Вы случайно не сыновья Мэри Адамс?» Это были они! Как тесен мiр! Мне, правда, стало за них обидно – мать надеялась, что они получат хорошее образование, а они в России стали всего-навсего шофёрами. Их мать всё же была в США учительницей. […]
Финны мне, естественно, чрезвычайно близки, я знаю о них гораздо больше, чем об американцах иного происхождения. Их было в Штатах больше полумиллиона. Честолюбивые, предприимчивые люди, почти все они жили неплохо. В Америке их знали как честных, порядочных людей. Но в 1929 году, когда в мiре царил экономический кризис и в США свирепствовала безработица, многие финны тоже лишились работы. Советское правительство не преминуло воспользоваться их бедственным положением: чтобы выполнить пятилетку, нужна была техника и хорошие рабочие руки. А главное – доллары. Финнов стали агитировать переехать в Советскую Карелию – «строить социализм».
К тому времени из Финляндии переселилось в Восточную Карелию около двенадцати тысяч финнов (я о них расскажу позднее). Карельские власти начали вести пропаганду и среди американских финнов, обещая им рай земной. По меньшей мере, пять тысяч человек поддались «карельской лихорадке». Эпидемия эта распространилась с молниеносной быстротой.
В США страсти очень ловко разжигал некто Горин, человек из госбезопасности. В Нью-Йорке он находился под видом работника Амторга, советского торгового представительства. У него было несколько помощников, наиболее эффективно вёл пропаганду американский финн Оскар Корган. Американцам обещали работу, хорошие заработки, добротные квартиры и, конечно, безплатный проезд морем от Нью-Йорка до Ленинграда, а оттуда – в землю обетованную – Карелию. Бедняков, правда, отвергали. Всё внимание сосредоточили на вербовке рабочих, имевших ценные инструменты, владельцев заводов или своих мастерских. Просили всё имущество брать с собой, обещая безплатную перевозку и по приезде в Карелию – денежную компенсацию.

Проводились митинги, рассматривались и одобрялись сотни заявлений. И началась миграция. Амторг арендовал несколько пароходов, один за другим они отплывали из Нью-Йоркской гавани, увозя переселенцев. Многие финны приезжали в Нью-Йорк из отдалённых штатов, Оригоны или Калифорнии, на своих машинах. Часто они были куплены на деньги, вырученные от продажи дома и прочего имущества. Во время кризиса банки охотно скупали недвижимость за гроши. Не все автомобили помещались на судах, множество их скопилось на припортовых улицах, в суматохе отъезда их продавали по дешёвке.
Но я-то знала, что всё это переселение кончится страшной трагедией. Я бывала дома у многих из американских финнов, видела, как хорошо и ладно они живут. Что могла им предложить Восточная Карелия? Какая страшная судьба ждала эти семьи, сколько горя пришлось потом испытать их детям! Я знала, что в Карелии голод, что даже в Петрозаводске не найдётся для этих людей ни жилья, ни продуктов вдоволь.
Куусинен в письме просил и меня принять участие в агитации. Но в ответ я описала, каким хаосом была в Америке «карельская лихорадка», и твёрдо отказалась участвовать в этом деле. Как мне хотелось сказать во всеуслышание об опасности этого предприятия! Но в моём положении это было затруднительно. Раза два я всё же попыталась предостеречь моих друзей, старалась разъяснить им, какой нищий, убогий край – Карелия. Там они не получат ни квартир, ни тех удобств, к которым здесь так привыкли. Но предостережения мои наталкивались на глухую стену непонимания. Один из моих друзей холодно ответил: «Приспособимся к условиям не хуже карел. Мы едем строить социализм!» Одна женщина накупила всякой электротехники и сказала мне с гордостью: «В Карелии я полностью электрифицирую свою кухню». Я же подумала: «Вряд ли у тебя там будет своя кухня».
Горин услышал мои осторожные попытки предостеречь и сообщил о них в Москву. Я получила письмо от президента Карельской республики Эдварда Гюллинга, в котором он высказывал недовольство моими действиями и просил, чтобы я больше не пыталась отговаривать финнов. Он писал, что люди и их имущество нужны ему, чтобы превратить Карелию в цветущий край. В письме он подробно изложил свои планы.
Я ответила, что планы его, если и хороши, то только на бумаге и что я никоим образом не хочу участвовать в этом постыдном предприятии. Ещё я написала, что Горин рисует финнам неверную картину жизни в Карелии, каким же контрастом она будет в сравнении с их жизнью в Америке.
Итог этой кампании оказался гораздо страшнее и печальнее, чем я могла предположить. Что же сталось с дорогой техникой и ценными инструментами, которые переселенцы увезли с собой? Куда делись их доллары?
Технику конфисковали в Ленинграде, не выдав компенсации, деньги отобрали. Простодушных переселенцев уговорили сдать американские паспорта, и позже, в глухих карельских лесах, они оказались беззащитны перед произволом. Жили они в тяжелейших условиях, получали гроши, нищенские заработки совершенно не соответствовали их мастерству. Через какое-то время многие из американских финнов поняли, что их жестоко обманули, и попытались выехать обратно. Но уехать смогли лишь единицы – те, кто предусмотрительно не сдал американские паспорта. Наиболее упорные ушли пешком через леса в Финляндию, там обратились в посольство США за помощью, чтобы вернуться в Америку. Но вскоре и этот путь был закрыт: граница стала усиленно охраняться. Начался сталинский террор.
Многие из тех, кто выжил в ужасных условиях Карелии, сгинули в лагерях или были расстреляны.
Позже, в Москве, друзья, которым я полностью доверяю, рассказали мне, как погибла целая группа финнов из Америки, все профессиональные строители. Они строили здание финского посольства в Москве. Когда работа была окончена, все они были ликвидированы.
Единицы, которым удалось вернуться, в Америку, следуя совету Гюллинга, попытались получить обещанную компенсацию за имущество от американской компартии. Не знаю, верил ли сам Гюллинг в такую возможность, во всяком случае, ни один из этих обманутых людей не получил ни гроша. Спасибо, живы остались!
Подробности этой карельской трагедии я узнала, лишь вернувшись летом 1933 года в Москву. И ещё немало я узнала об этих несчастных за время своего пятнадцатилетнего заключения. […]
«Карельская лихорадка» сказалась не только на судьбе тех финнов, которые поддались соблазну и поехали на Восток, но это был ещё и смертельный удар по финскому рабочему союзу в Америке. Большая часть переселенцев были членами союза. Денежные средства, вплоть до сумм, пожертвованных союзу для покупки собственного здания, были переведены в СССР в качестве «технической помощи Карелии». Союз прекратил своё существование. […]
Сразу по возвращении, ещё в Ленинграде, меня постигла первая неудача. В Нью-Йорке я купила кое-какую обувь и одежду, зная, как с этим трудно в СССР. Везти всё это я имела право, но таможня отобрала все мои лучшие вещи. Мне, правда, выдали квитанцию и заверили, что в Москве я получу своё имущество обратно, но в таможенном управлении в Москве мне лишь с ехидством ответили: «Вы ведь, наверное, можете здесь купить всё, что вам надо». […]
На следующий день [по возвращении в Москву] я встретилась с Отто и у нас был долгий разговор. […]
– Объясни же, зачем американским рабочим революция? У них есть всё, что им надо!
Коминтерн в то время разослал во все компартии инструкции для нового пропагандистского демарша. Лозунгом компартии США стала борьба с безработицей. Я прямо сказала Отто, что считаю такую пропаганду смехотворной, она никакого влияния оказать на американских рабочих не может, они живут совсем не так, как рабочие в Европе.


С удивлением прочитала однажды в «Дейли Уоркер», что в Америке якобы двадцать миллионов безработных. На самом деле их было два миллиона. Я сказала об этом главному редактору газеты Вейнстоуну: как он мог опубликовать такую чушь? Левые европейские газеты перепечатают его данные и тоже окажутся в дурацком положении. Вейнстоун ответил с усмешкой: «Подумаешь, на один нолик больше…»
– А чем же ты тогда объясняешь первомайские демонстрации? – спросил Отто. – В них участвуют тысячи рабочих.
– Это верно. Но если ты думаешь, что это имеет какое-то отношение к коммунизму, то ошибаешься. Демонстрации устраивают в основном профсоюзы, они не направлены ни против капиталистов, ни против американского правительства, – ответила я.
Отто заговорил о проблеме негров. Я согласилась, что это действительно серьёзная проблема, но Коминтерн её преувеличивает. Отто удивился, услышав, что у цветного населения в Гарлеме есть свои рестораны и клубы, свои машины и что негры хорошо одеваются. Он был явно разочарован, когда я сказала, что в Нью-Йорке и его окрестностях негры живут гораздо лучше, чем считают в Москве.
Под конец Отто хотел узнать ещё что-нибудь о здании, в котором я работала. Когда он услышал, что в доме девять этажей, то спросил, есть ли там лифт.
– Конечно, и не один, а целых три.
– Ну а если лифты неисправны, людям придётся подниматься пешком? Почему они не приобрели дом пониже?
– Но лифты никогда не ломаются. Не помню, чтобы хоть один из них был сломан.
– Послушай, неужели ты думаешь, что я попадусь на эту пропагандистскую удочку?
– Да, сейчас вспомнила: один раз лифт сломался. Полный лифт опустился как-то вечером в самый подвал, удивительно, что никто не пострадал. Но к следующему утру лифт починили.
– Вот так, – сказал Отто с насмешкой. – Наконец-то ты рассказала мне хоть один случай, когда американская партия хоть что-то переняла у большевиков. (В СССР лифты вечно ломаются!) […]
У меня была длинная беседа с Пятницким. Его прежде всего интересовало финансовое положение американской компартии. Он недоумевал, почему компартия такой богатой страны постоянно просит помощи у Коминтерна.


Айно Куусинен «Господь низвергает своих ангелов».



Flag Counter

Tags: ссср, финляндия
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments